?

Log in

No account? Create an account
Стив Айлетт

skif_bratok


Портрет экстремиста

блог Матвея Крылова


Previous Entry Поделиться Next Entry
Выставка неизвестных в Спайдермаусе
Скиф_Браток
skif_bratok
Вот уже неделю в Москве проходит выставка «Поколение художников пожелавшее остаться неизвестным». Я намеренно не публикую итоговый отчет, так как жду финальной части. А именно, сегодня в арт-пространстве Спайдермаус состоится публичное закрытие нашей выставки.



Фото Влад Чиженков

Приходите в 18:00. Адрес: Ленинградский пр-т д. 58, вход во двор справа (ст. метро Аэропорт).

Ну, а пока, советую прочитать интервью Дениса Мустафина о самой выставке, анонимности и не только…

Выставка «Поколение художников, пожелавшее остаться неизвестным» в арт-пространстве Spider&Mouse является на данный момент, по выражению Карины Караевой, в «эпоху крайне формалистских высказываний», одним из тех редких случаев, когда форма произведений отходит на второй план. Конечно, можно описать работы, рассказать о том, откуда взялись все эти образы и формальные решения, но, в действительности, это не так уж и важно. Единственное, о чем стоило бы сказать, это то, что «Поколение художников...» не предлагает ничего неожиданного с формальной точки зрения: похожее искусство можно увидеть на других площадках. По-настоящему ключевым моментом стала анонимность участников проекта, причем анонимность не наигранная и фальшивая, а воспринятая и реализованная прямолинейно. Знаком того стала уходящая с выставки раздосадованной Анна Ходорковская — ей даже по дружбе отказались раскрыть имена художников. Мы привыкли, что реальная художественная практика полностью отрицает громкие фразы из текстов, сопутствующих ей, поэтому никто никогда не относится всерьез к тому, что провозглашается в этих самых текстах. Художники и другие включенные в процесс люди всегда могут получить сведения, которые, казалось бы, должны быть скрыты в том числе и от них. Но то, что было бы нужно отрицать, так это именно логику «дружбы», двойной истины — для своих и для чужих. Осуществить это на практике не так-то просто, как представляется. Характерно, что в данном случае сделать это попытался Денис Мустафин, обладающий славой шутника и клоуна и далеко не до конца признаваемый за своего в среде художников.

Конечно, анонимность — не сегодняшнее изобретение. Всегда находились люди, которые скрывали авторство, сознательно не указывали свое имя. Подобные практики существуют столько же, сколько длится человеческая история, но причины, побуждавшие людей поступать так, со временем менялись. Сегодняшняя анонимность связана, главным образом, с двумя явлениями: широким распространением Интернета и переориентацией государственных машин на борьбу с собственными гражданами. Что касается Интернета, анонимность фактически стала для некоторых сообществ фетишем. Естественно, есть вполне разумные причины стараться быть анонимным в Сети, но зачастую пользователями движет не разум, а убеждающая сила мифа. Ведь, действительно, красиво звучит: «Мы — Анонимус. Имя нам — легион» и далее по тексту. Это дорефлексивная, иррационально-мистическая идентификация: окунаешься в водоворот надындивидуального опыта, становишься частицей одного большого существа, тебя опьяняет причастность к общему делу. Другая причина массовой анонимизации людей — реакция на силовое давление со стороны властей. В данном случае речь идет уже не только об интернет-пространстве, но о широком горизонте действительности. Современное насилие выстроено так, что врага всегда ищут среди гражданских: террористы и экстремисты среди нас, давайте найдем их и обезвредим. В таких условиях люди стремятся уйти от государственного ока: жить не там, где зарегистрирован, свести до минимума взаимодействие с любой организацией, фиксирующей данные о человеке, не участвовать в опросах и т.д. Современная теория даже обратилась к старинному понятию «такийя», возникшему в одном из течений ислама: мусульманам разрешалась скрывать свою религиозную принадлежность в случае опасности для жизни. Теперь мы все, безотносительно религиозных, политических и каких-либо иных взглядов, практикуем такийю, поскольку любые убеждения потенциально наказуемы.

Отказавшиеся называть себя кураторами Матвей Крылов и Денис Мустафин известны, прежде всего, как активисты. Оба — участники уличных протестных акций, ведущие в своих блогах хронику происходящего в данной сфере (ЖЖ-юзеры skif-bratok и ne-da). Разница между ними в том, что первый больше склоняется к политике, тогда как второй — к искусству. Однако ожидать от «Поколения художников...» активизма было бы неверно. Проект включен в пространство художественных событий, и сделано это намеренно, поскольку в основе лежит не только желание спровоцировать соответствующую среду, но и предложение поразмыслить над создавшейся ситуацией. То, что анонимные художники ходят где-то среди нас и нам неизвестны, заставляет нас нервно оглядываться и, смотря на окружающих, гадать: «Он? Не он?» Мы бессознательно движемся к знакомой логике: художники среди нас, давайте найдем их и обезвредим.

Денис Мустафин ответил на вопросы AroundArt.


Сергей Гуськов: Меня интересуют не имена авторов, а твоя мотивация. Почему ты как куратор решил сделать этот проект?

Денис Мустафин: Мотивация как обычно дурная — н**бать!

СГ: Просто выглядит неожиданно. Когда говорят: «Денис Мустафин», первая реакция: «Активизм». А тут нечто иное.

ДМ: Но речь ведь не идет обо мне как о человеке, который выбирает ту или иную область деятельности. Мы говорим о выставке. Мне кажется, здесь неожиданно то, что художники анонимны. Вот самая большая неожиданность. Обычно все художники, которые выставляются, подписываются по три раза. Они всегда оставляют себе копирайт и хотят быть указанными, потому что за всем этим стоит слава, бабло, пропуск в определенные круги или хотя бы, как минимум, творческое развитие. Здесь нет подписей. Мне кажется, это немного парадоксально.

СГ: Тебя только этот момент интересует в выставке?

ДМ: Нет. Сам себя я тоже интересую в этой выставке. Но если мы будем говорить обо мне как об активисте, это будет немного неуместно в данном случае, а обо мне как о кураторе... Я не признаю себя куратором. Я тоже анонимен в этой выставке, поскольку выступаю здесь в большей степени как экспозиционер. А мой партнер Матвей Крылов вообще активист из «Другой России», который не является куратором и не приемлет это слово, потому что куратор для него это что-то из области милиции, каких-то правоохранительных органов...

СГ: ...ФСБ.

ДМ: Да, там кураторы. Поэтому мы отвергаем эту функцию и эту роль.

СГ: Насколько тогда это событие вообще соответствует слову «выставка». Может, нужно как-то иначе обозначить? Найти другой формат?

ДМ: Нет, мне нравится слово «выставка». С этим можно работать. Можно как-то профанировать, преломлять, изменять, делать нечто, совершенно непохожее на выставку, и называть это «выставкой». Можно сделать акцию и назвать ее «выставкой», можно сделать выставку и назвать ее «акцией». Мне нравится слово «выставка».

СГ: Собственно анонимность этих художников, вообще анонимность говорит тебе что-то о сегодняшнем дне?

ДМ: Наверное, говорит больше, чем мне казалось изначально. Вообще тема отказа от авторства и уход в творческое подполье это крайне благодатная тема, эрогенная зона сегодняшней действительности. Ну правда! Я сейчас делаю еще другой проект, посвященный анонимности, правда, революционной анонимности. На днях встретил ребят, группу Цветофоры, они и сегодня пришли, — слышал про их проект? — они поют в масках, то есть анонимусы, которые поют песни. И в моем проекте революционные песни на французском. У меня такой более художественный проект, более киношный, потому что все это снято на видео. Но в обоих случаях анонимусы. Анонимусы, анонимусы, анонимусы. Майки с анонимусами. Анонимусы в Сети. Везде анонимусы. Мне кажется, сегодня просто все хотят быть анонимусами, потому что тотальный контроль, потому что сети, с одной стороны, позволяют тебе быть активным, а, с другой стороны, они выводят тебя на чистую воду. Я не считаю, что такая уж грустная история: художники, которые вдруг отказались от своего имени. Кто-то отказался, потому что почувствовал себя несостоятельным, кто-то предал высокое искусство, как бы пафосно это не звучало, ради работы и карьеры, а кто-то ушел от творческого поиска, просто потому что понял, что все это искусство поставлено на безобразные рельсы, и он не хочет на них вставать, хочет быть независимым. Он работает каким-нибудь... Кем обычно работают художники?

СГ: Кем угодно.

ДМ: Он работает кем угодно и рисует для себя — просто в стол. Когда-нибудь кто-нибудь, какой-нибудь Денис Мустафин или Матвей Крылов, сделает выставку, а он (или они) будет спокойно ходить среди зрителей и радоваться, потому что не ради того он существует. А вот это толкание локтями на художественном рынке для него, может быть, более унизительно. Поэтому я не вижу трагедии, у меня нет грусти по поводу того, что он ушел. Хуже художнику, который занимается оформлением этого рынка.

СГ: А насколько отказ, по твоему мнению, может быть действенной стратегией?

ДМ: Отказ — всегда действенная стратегия. Просто иногда отказом является полное принятие. Зависит от ситуации.

СГ: Типа сдался?

ДМ: Типа да, сдался. И ты сдался так, что все обосрались, потому что все хотели, чтобы ты не сдавался. Какой пример привести? «Война» еще долгое время будет вести себя нехорошо, а потом скажет: «Все, мы сдаемся!» По-моему, Леонид Николаев писал: «Они бы хотели, чтобы мы просто уехали, капитулировали. Для них, наверное, это было бы проще». Они не хотят капитулировать, не хотят уезжать, они остаются здесь. Все сложно. Иногда стоит выйти с белыми флагами, иногда стоит выбросить эти белые флаги, иногда вообще лучше не поднимать эту тему. Это тоже будет отказом.

СГ: Чуть возвращаясь назад: ты назвал себя экспозиционером в данном проекте. Можешь как-то пояснить?

ДМ: Мне было просто интересно. Я же все время участвую в каких-то очень кустарных проектах, которые мне как автору сложно контролировать. Милиционеры придут, или что-то меняется по ходу дела. Либо это улица, либо это какие-то захваченные места — нормальных помещений в качестве пространства, как правило, не бывает. А здесь, в Spider&Mouse, я уже делал одну выставку «Документа», но она не была каким-то таким концептуальным проектом. Просто принесли картинки, распечатанные в большом количестве, вырезали их и дружно расклеили. Много-много маленьких фотографий. Это было просто. С нынешней выставкой было сложнее. Было важно, как какую работу повесить, как это будет смотреться. Для меня это было интересным новым опытом.

СГ: А ты учитывал опыт молодежной антибиеннале?

ДМ: Наверное, я учитывал весь опыт, который у меня есть. Но он просто не ложится в рамки сегодняшних условий. Потому что там ты всегда являлся оппозиционером тому, что делали раньше. Я был против того, чтобы очень строго подходить к оформлению спонтанного действия. Приходили люди, я им говорил: «Вешайте, где хотите». Обычно мы находили человека, который был главным по экспозиции. Я доверял этому человеку. Когда этим человеком был я — пару раз, — я, конечно, пытался что-то решить на месте.

СГ: Как определялся это человек? Его выбирали? Или кто-то сам вызывался?

ДМ: Был человек, который был мне симпатичен. Я ему говорил: «А не хотел бы ты...» Иногда их было несколько, и я просто бросал клич. Я не мог справиться с этим потоком, нужно было делать по два-три события в неделю. Поэтому я находил какого-то человека и говорил: «Давай ты будешь координатором, куратором, — называй себя, как хочешь. Ты будешь руководить другими». Находился такой человек, и через него уже все решалось. Он был, грубо говоря, главным на площадке. Либо мы делали проект сообща. Не было какого-то лидера, не было авторитаризма. Никто не давлел ни над кем.

СГ: Нынешняя выставка делается в галерее, а тогда выставки проводились на мостах, в тоннелях, в заброшенном депо, во дворах, где только не делались. Это два разных типа пространства. Одно — уже готовое для экспонирования, другое — нет. В плюсы и минусы публичных пространств?

ДМ: В публичных пространствах ты всегда работаешь со зрителем, а в непубличных пространствах взаимодействуешь с работами, раскладываешь картинки, сидишь-втыкаешь в них. В этом весь кайф: спокойно созерцаешь, и зрители придут — тоже будут созерцать. Но они для тебя, по большому счету, не важны — важна концепция. А в публичном пространстве тебе, прежде всего, важны люди, которые придут-посмотрят. Ты даже не можешь предположить, что это за люди. Тебе важнее попытаться понять, кто придет, когда придет, как среагируют. И ты уже на этапе идеи начинаешь взаимодействовать с этой непонятной массой каких-то непонятных зрителей. Это очень важно и намного интереснее, чем в закрытых пространствах. А в закрытых пространствах важна концепция. Здесь для анонимности нужно было найти какой-нибудь маленький уединенный уголок. Потому что, если вывесить это все на улице, оно бы абсолютно не сработало. Это был бы просто непонятный фон в непонятном шуме этой насыщенной среды, люди бы просто проходили мимо, не понимали бы никак. Там нужно быть либо агрессивнее, либо массивнее. Нужно все время раздражать внимание человека. Стрит-артщики и рекламщики всю эту тему уже отработали.

СГ: Какой тебе зритель интересен? Есть ли какая-либо сложившаяся аудитория?

ДМ: Нет, нет никакой аудитории, которая была бы более-менее интересна. Совершенно откровенно говорю: вот эта выставка нацелена на аудиторию — как сказать, чтобы никого не обидеть? — прогруженную, которая постоянно ходит на выставки, более информирована, образована, но образована не в том смысле, что она более интеллектуальна, а в том смысле, что она прочитала всяких гройсов. Они уже со всем этим багажом приходят. Почему мне это нужно сейчас? Потому что я хочу раздражать в том числе всю эту аудиторию какими-то своими оппозиционерскими выходками, чтобы они относились не просто как «Мустафин — м**ак», а как «Мустафин — м**ак от искусства».

СГ: Зачем тебе эта связь с искусством?

ДМ: А зачем я себя однажды назвал художником?!

СГ: Не знаю, ты себя еще и активистом называешь.

ДМ: Когда я начинаю ощущать, что меня начинает перетягивать какая-то одна сторона, я пытаюсь дополнить ее другой стороной. Я еще режиссер, между прочим. На сайте Афиши можно найти: «Мустафин — режисссер». А, в итоге, в идеале, дополнить бы, сделать бы так, чтобы Мустафина не было, чтобы я стал таким же анонимусом. Чем больше разных функций — тем лучше. Мне нравится — художник-дилетант.

СГ: А ты дилетант?

ДМ: Да.

СГ: А вот, может быть, тебе были по-настоящему интересны зрители-дилетанты, которые вообще ни гу-гу, гройсов не читали?

ДМ: Мне очень интересны эти зрители, поэтому я и говорю, что выставки на улице намного более привлекательны. Поэтому я не хоу сотрудничать с институциями. Тут был как раз небольшой разборчик в ЖЖ Марины Перчихиной, что Мустафин не взаимодействует с институциями. Это ведь произошло не сразу, я просто понял в какой-то момент, что бессмысленно с ними взаимодействовать. Сделал пару-тройку выставок и проектов, и мне это показалось скучным и тоскливым, я не получил того внутреннего удовлетворения, я как худодник не испытал никакого катарсиса. В своих проектах у меня либо случается п**дец, что тоже хорошо, либо я получаю хороший результат, который меня устраивает. Есть некий диапазон ощущений, а в случае институций он просто купирован.

Источник: Aroundart